новый литературный христианский проект сказочник литература книги повести рассказы стихи сценки таланты молодые писатели
Новый литературный проектновый литературный христианский проект сказочник литература книги повести рассказы стихи сценки таланты молодые писатели
новый литературный христианский проект сказочник литература книги повести рассказы стихи сценки таланты молодые писателиновый литературный христианский проект сказочник литература книги повести рассказы стихи сценки таланты молодые писателиновый литературный христианский проект сказочник литература книги повести рассказы стихи сценки таланты молодые писатели
новый литературный христианский проект сказочник литература книги повести рассказы стихи сценки таланты молодые писатели


О проекте  skazochniki.ru и  его авторах
Наши произведения
Поизведения наших друзей Как с нами связаться и стать  участником проекта
Книга Жалоб и Предложений снова работает! Форум
Живой Журнал

 

© Лара Лонд

 

 

КНИГА

Рассказ из сборника "ШАГ ВПЕРЕД"

 

Я бесцельно брожу по улицам, пытаясь нагулять вдохновение. Но оно не приходит: мысли не слушаются, разбегаются в стороны или топчутся на месте, и застрявший на середине сюжет новой повести никак не вырисовывается дальше. На душе от этого тяжело и муторно. Время идет, и драгоценный выходной, за который можно было бы написать целую главу, пропадает зря.

Я хожу уже около двух часов, начинаю замерзать и поворачиваю к дому, ежась от колючего ветра. Я думаю о том, что похожа сейчас на шариковую ручку, у которой закончился стержень: вот она лежит, ручка, сделанная для того, чтобы писать — но стержень пуст, и писать она не может. Пока не заменят стержень; сделать это сама она не в состоянии. Вот так и я. Стержень — это вдохновение, без него я не могу работать. Заменить стержень сама я тоже не могу: вдохновение приходит свыше и от меня не зависит. У меня, правда, есть несколько способов, которыми удается иногда «подтолкнуть» вдохновение; один из них — неторопливая прогулка. Я давно убедилась, что это бывает намного полезнее упорного и бессмысленного сидения за письменным столом. Но сегодня прогулка не помогает. Вдохновение, видимо, решило напомнить мне еще раз, что не оно подчиняется мне, а я — ему, и несмотря на то, что у меня получаются довольно удачные вещи и меня называют порой «талантливым молодым автором» — во всем этом нет большой моей заслуги. Что ж? Я это знаю, не спорю и не задираю нос.

Придя домой и поставив чайник, я решаю не сдаваться и попробовать еще один способ: посоветоваться с героями своей будущей книги. Все они выписаны уже достаточно четко и успели обрести известную самостоятельность, с которой мне приходится считаться. Когда персонажи достигают такого развития, они могут стать весьма полезными собеседниками и подкинуть при случае неплохую идею…

Я удобно устраиваюсь в кресле, ставлю рядышком на журнальный столик чай и печенье. Кого же мне пригласить первым? Ну конечно, благородного Кальвистана: он занимает в повести одно из центральных мест, от него многое зависит, да и разговаривать с ним всегда интересно.

Кальвистан появляется незамедлительно, снимает шляпу и приветствует меня учтивым поклоном. Весь его изысканный облик, от роскошного бархатного камзола до позолоченного эфеса шпаги, резко контрастирует с более чем скромной обстановкой моей маленькой комнатки. Небольшим усилием воображения я могла бы переместить нашу встречу в какой-нибудь белокаменный дворец, да и себя принарядить соответствующим образом — но мне сейчас не до этого: мне нужно сдвинуться с мертвой точки, найти оборвавшуюся сюжетную нить.

— Добрый день, ваша светлость, — говорю я. — Я очень рада вас видеть. Проходите, присаживайтесь, и оставьте, пожалуйста, всякие церемонии. Хотите чаю?

Кальвистан опускается в кресло, улыбаясь немного укоризненно.

— Благодарю вас. Я отведал бы этого чаю с большим интересом и удовольствием, если бы мог, а затем имел бы честь пригласить вас пожаловать ко мне в замок и угоститься любым из трех лучших сортов моего чая — но, увы, оба мы хорошо знаем, что это невозможно. Каким-то неведомым для меня образом вы способны размыкать таинственную границу между нашими мирами, вы можете приходить к нам или вызывать нас к себе — однако, полноценно жить в чужом мире, пользоваться его вещами и пробовать его кушанья нам с вами не дано.

— Быть может, это и к лучшему, — смеюсь я, — во всяком случае, для вас: боюсь, что многие «кушанья» нашего мира оказались бы для вас сущей отравой, в особенности этот чай сомнительного производства, который я, впрочем, и не думала вам предлагать: я имела в виду ваш, торингтонский чай, чашечку которого мне ничего не стоит вызвать для вас сюда.

Кальвистан берет возникшую перед ним чашку ароматно дымящегося напитка и благодарит, не выказав удивления. В его мире предметы тоже не появляются вот так прямо из воздуха, но, навещая меня, мои герои приучены ничему не удивляться и не задавать лишних вопросов — иначе пришлось бы каждый раз объяснять им сотни вещей и понятий, далеко не всегда ясных мне самой.

— Как идет ваше плавание, граф? — спрашиваю я.

По лицу Кальвистана пробегает тень.

— Плавание идет неплохо… но не так быстро, как мне бы хотелось. Вы же знаете: я должен как можно скорее попасть в Алигон, добраться по реке до Уйшульского озера и разыскать там этот злосчастный остров…

Я это знаю. Он рвется туда изо всех сил, желая спасти попавшего в беду друга, бесшабашного сорви-голову Шэнка, который пустился на поиски сокровищ и кладов, начитавшись дешевых книжек. Кальвистан не знает, что никакого Шэнка на острове нет, а письмо с просьбой о помощи состряпала шайка бродяг, которым Шэнк разболтал по глупости, что с детства дружит с молодым графом Кальвистаном…

Ничего этого я не могу ему открыть, и тем труднее мне задать свой следующий вопрос:

— Скажите, граф… что могло бы задержать вас в пути?

Эти слова, разумеется, шокируют Кальвистана.

— Задержать?! — восклицает он. — Как задержать, почему?! Шэнк валяется там в лихорадке, ограбленный и избитый! Шэнк, мой друг детства! Да я постоянно молю небеса, чтобы не случилось никаких задержек — я же везу лекарства и деньги!

— Я знаю, граф, знаю и, поверьте, не хочу ничего плохого. И все же подумайте: какая причина могла бы заставить вас остановиться в Алигоне хотя бы на пару недель?

— Решительно никакая!

Кальвистан смотрит твердо, почти вызывающе, и я знаю, что он действительно не остановится ни перед чем. Но я все же решаю попробовать найти хоть какую-нибудь зацепку.

— Что, если ваш отец узнает об истинной цели вашего путешествия и потребует, чтобы вы возвратились?

— Я этого не сделаю! — без колебаний заявляет он. — Я знаю, отец никогда не одобрял моей дружбы с Шэнком, сыном простого купца — однако это не заставит меня стать подлецом и бросить друга! И я думаю, отцу это хорошо известно, так что он, даже если разгневается, не будет пытаться меня остановить.

Он прав. Кальвистан-старший не слишком обрадуется, узнав, что сын отправился выручать шалопая Шэнка, но и не встанет у него на пути: старый граф сам учил его понятиям долга и чести.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Но допустим, ваш отец забеспокоится и пошлет вам вдогонку еще несколько человек, чтобы они сопровождали вас на остров — ведь вы взяли с собой только Кайдара, вашего слугу. И вот, прибыв в Алигон, вы обнаружите там письмо отца с просьбой задержаться на несколько дней и подождать подкрепления.

Кальвистан недоуменно пожимает плечами.

— Зачем подкрепление? Разве я еду воевать? И с чего вдруг отцу беспокоиться?

— Предположим, он нашел письмо Шэнка, которое заставило вас пуститься в дорогу, и, увидев, что оно написано чьей-то чужой, малограмотной рукой, заподозрил подделку.

— Но ведь там все объясняется: это писал не Шэнк, а нашедший и приютивший его крестьянин. Шэнк лежит в лихорадке, в беспамятстве — он бы не смог написать, даже если бы захотел. Несколько раз он назвал в бреду мое имя, добрый хозяин услышал и решил послать мне письмо. Что в этом подозрительного? По-моему, наоборот — все очень ясно и правдоподобно.

— Ваш отец опытнее и осторожнее вас, Кальвистан, — возражаю я.

— Я с этим не спорю, но… — Рассмеявшись, он хлопает себя по карману. — Но ведь письмо у меня! Я взял его с собой, так что отец его не увидит.

— Вы уверены? — невинно спрашиваю я (мне ничего не стоит мгновенно отправить письмо обратно в замок и подсунуть на глаза старику). — В спешке вы могли оставить его на столе.

Кальвистан проверяет карманы и растерянно смотрит на меня.

— Точно… Надо же — хотел взять, и забыл… — Он на мгновение задумывается и объявляет с улыбкой: — Но это ничего не меняет: если отец обнаружит письмо и решит выслать подмогу, я оставлю в Алигоне слугу, а сам поеду дальше. Слуга дождется людей, и потом они все вместе догонят меня.

«Час от часу не легче, — думаю я про себя. — Он отправится в ловушку один. Нет, не пойдет; не надо старому графу находить это письмо. Вся затея отпадает».

Неожиданно резко звонит телефон. Кальвистан удивленно оглядывается.

— Что это?

— Один из мудреных аппаратов, которых в вашем мире пока еще не изобрели, — объясняю я, досадуя на столь громкое и бесцеремонное вмешательство в нашу беседу.— Эта штука позволяет переговариваться на расстоянии. Извините, граф.

Я поднимаюсь и подхожу к телефону.

— Алька, привет! — слышится бодрый голос Натахи. — Чего делаешь?

— Работаю…

— В выходной?! Вот дура-то! Давай-ка бросай это дело и дуй сюда! Димка приглашает народ на дачу!

— Не могу, Натаха, извини.

— Врешь небось, «не могу»! Неохота тащиться? Признавайся!

— И не могу, и неохота. Ты же знаешь, я не люблю тусовок.

«…тем более незапланированных», — мысленно добавляю я. Ничто не раздражает меня больше, чем неожиданное нарушение планов, особенно если в эти планы входит работа. Что делать? Я такая; я шариковая ручка, сделанная для того, чтобы писать. Никакое другое занятие не способно по-настоящему меня увлечь. Я такая, и меня не переделаешь — что, к сожалению, многим трудно понять.

— Да ладно тебе, приезжай! — уговаривает Натаха. — Плюнь ты на эту свою работу! Всех денег не заработаешь, и отдыхать тоже надо!

Я улыбаюсь. Она думает, что я надрываюсь из-за денег, взяла домой какую-то подработку. Почти никто из моих знакомых не знает, что я пишу и печатаюсь, хотя некоторые даже читали мои вещи: я пишу под псевдонимом и не хвастаюсь своими достижениями.

— Я уже отдыхала сегодня, — говорю я, — а работаю не за деньги, а для души, так что отстань.

— Чудная ты, — заключает Натаха.

— Чудная. Единственная и неповторимая.

— Значит, не приедешь?

— Не. Передавай всем привет.

Я кладу трубку. Кальвистан с интересом наблюдает мной.

— Могу ли я полюбопытствовать, как далеко находится человек, с которым вы сейчас говорили?

— Не далеко, в этом же городе.

Он изумлен:

— А можно переговариваться и с другими городами?!

— И даже с другими странами, граф. Даже с другими странами…

Я рассеянно отвечаю ему, пытаясь собраться с мыслями и вспомнить, на чем мы остановились. Кальвистан пользуется этим и продолжает расспрашивать про телефон:

— А когда изобретут такой аппарат в нашем мире?

— Не знаю. Надеюсь, что не скоро.

— Почему?! Это же, должно быть, очень удобно! Только подумать: можно мгновенно связаться с теми, кого любишь, услышать их голос…

Мне приходится развеять его восторги.

— Все не так просто, граф. Ваш мир аналогичен нашему, хотя и кажется на первый взгляд совершенно другим — а значит, и развивается он по тем же законам. И вот что я вам скажу: эта милая машинка стала у нас одной из первых ласточек невиданного технического прогресса; мир сильно изменился, и жить в нем стало удобнее, да, — но и намного страшнее.

— …Почему?

— Причин тому много, и я не возьмусь назвать все… Да и не хочется мне сейчас об этом говорить.

Я вижу, что толку не будет, и решаю его отпустить.

— Ступайте, граф. Продолжайте свое плавание. Желаю вам попутного ветра.

Кальвистан раскланивается и уходит. Кажется, у меня остается только один способ задержать его в Алигоне: устроить ему поединок и ранение. Делать этого мне очень не хочется; мне жаль молодого графа, которого и без того ожидает немало опасностей.

Я отправляюсь на кухню и наливаю себе еще чая, изо всех сил пытаясь придумать что-нибудь другое. Вдруг мне приходит идея: если Шэнк напишет Кальвистану письмо, где расскажет, что жив-здоров и путешествие проходит нормально, граф поймет, что первое письмо было фальшивкой. После отплытия графа вся его корреспонденция пересылается в Алигон, куда он должен прибыть на днях; если Кальвистан найдет там письмо Шэнка, он остановится.

Если найдет письмо Шэнка… Только вот заставишь ли Шэнка написать это письмо?

Я зову беспечного бродягу-кладоискателя. Он появляется, загорелый и белозубый, неизменно-веселый, с кинжалом на поясе, с дорожной сумкой через плечо, и останавливается в дверях, лихо заломив шляпу.

— Здравствуй, Шэнк.

— Здорово!

Он всегда такой: простой, добродушный и смелый до безрассудства, и все ему нипочем.

— Как твои поиски?

— Отлично! Вот купил вчера карту у одного старика, говорит пиратская! Если сумею разыскать это место — точно клад возьму, дело верное.

— А домой когда думаешь?

Шэнк презрительно машет рукой:

— Э, домой! Чего я там не видал? Батька целыми днями в лавке сидит, и меня заставляет. Не, пока кладец хоть маленький не отрою, домой не пойду!

— У тебя скоро деньги кончатся.

— Не беда. Остановлюсь где-нибудь, подзаработаю.

— Ладно, Шэнк, дело твое. Гуляй, пока не надоест. Только бы написал ты письмо другу своему, Кальвистану… А?

Он смотрит на меня в недоумении.

— Письмо?.. Чегой-то я вдруг буду ему писать?

— Да так. Обещал ведь.

— Я обещал?

— А ты припомни.

Шэнк старательно хмурит брови, затем, вспомнив, снова расплывается широкой беззаботной улыбкой.

— Да разве ж это обещал? Так, прощались когда, он мне говорит — давай, мол, счастливого пути, удачи тебе, пиши, не пропадай. Ну, я и говорю — ладно. Это ж я так просто. Для порядка.

— Соврал, значит?

— Чегой-то соврал?! — вспыхивает он. — Ничего я не врал! Может, и напишу когда. Что я — барышня, что ли, чтобы, не успев уехать, сразу письма писать?

— Ты уехал уже достаточно давно.

Шэнк упрямится.

— Ну и что с того? О чем писать-то? Ничего не случилось, клада пока не нашел.

— Напиши просто: все хорошо, был там-то и там-то. Подай весточку.

— Такие писульки невесте пишут, чтоб не забыла! — хохочет Шэнк. — А мужчинам сюсюкаться ни к чему. Нечего зря бумагу марать.

Он не знает, что по его милости, из-за его легкомысленной болтовни за стаканом вина в придорожном трактире, Кальвистан несется сейчас навстречу опасности. Шэнк славный малый, но взбалмошный и беспечный; он не умеет быть серьезным, не привык обдумывать свои поступки и беспокоиться об их последствиях. Мне предстоит провести его через многое, чтобы научить уму-разуму…

— Эх, бестолковая ты башка! — в сердцах говорю я.

Он надувается и ворчит:

— Сами вы… башка. Чего обзываетесь? Были бы вы мужчиной, я бы вам за это дал по затылку.

Помолчав, он говорит негромко:

— Будто нужны Кальвистану мои каракули… Это он так, из вежливости сказал. У него, знаете ли, жизнь графская: поинтереснее занятия есть. Да и не такие уж мы с ним теперь друзья… Ну, лазили в детстве вместе через заборы, стреляли из лука, купались там… Так мне батька всегда говорил: знай свое место, сынок, не забывай, кто ты есть, и не шибко надейся на графскую дружбу; будь, говорил, готовый к тому, что как вырастете, разойдетесь вы с твоим Кальвистаном, не до тебя ему будет.

— Разве ты этому верил?

— Не верил, конечно, а только теперь думаю, что, наверное, прав был батька. Кто я, и кто Кальвистан?.. Не буду я к нему лезть, не буду писать письмо!

— Глупая гордыня, из-за которой…

Снова звонит телефон и не дает мне договорить. Я срываю трубку:

— Да!

— Алька, привет, слушай, дело есть, — тараторит Ируська, моя двоюродная сестра. — Слушай, ты сколько за те свои сапоги отдала, черненькие, помнишь, в которых ты ко мне последний раз приходила?

Я не сразу соображаю, в чем дело.

— Черные?.. А, ну да. Так ведь я их еще весной покупала.

— Ну и что?

— Думаешь, я помню цену?

— Да ты чего?! — ужасается Ируська. — Правда, что ли, не помнишь?!

— Честное пионерское. Я же не знала, что тебе понадобится — так чего мозги засорять?..

Мы расстаемся во взаимном недоумении. Ируська не понимает, как это можно забыть столь насущную информацию; я не понимаю, зачем надо полгода держать в голове такие глупости.

Я возвращаюсь в комнату. Шэнка там нет; он воспользовался моментом и удрал. Можно, конечно, притащить его назад, да только какой смысл?..

В дверь осторожно заглядывает вихрастый парнишка в рваной матроске и грубых парусиновых штанах до колен. Это Чарли, корабельный юнга.

— Привет, Чарли, — растерянно улыбаюсь я. — Что ты здесь делаешь? Я тебя не звала.

— Да уж конечно, где уж нам, — обиженно бубнит он, не решаясь переступить порог. — Кто мы такие? Так, эпизодический персонаж: мелькнул пару раз, и ладно. Ни лица, ни характера.

— Неправда, и ты это знаешь. Есть у тебя и лицо, и характер, причем весьма симпатичные.

— Да? И где же они показаны?

— Вот так бы сразу и говорил: есть, но не показаны, и тебе это досадно. Что вполне можно понять. Ладно, проходи, садись в кресло. Потолкуем.

Чарли заходит, но не садится, взглянув на свои промасленные штаны.

— Запачкаю…

— Не бойся, не запачкаешь, даже если очень постараешься. Садись и рассказывай, с чем пришел.

Я догадываюсь, зачем он явился. Чарли, действительно, продуман и выписан слишком хорошо для эпизодического персонажа, и мне самой уже приходила мысль использовать его где-нибудь еще.

— Не хочу я больше плавать на корабле, — говорит вдруг Чарли.

— Почему? Ты ведь так любишь море.

— Море — да. А вот пьянки и драки матросов вместе с их руганью и похабными шутками сидят у меня в печенках! Вы хотите, чтобы я тоже стал таким?

— Таким ты не станешь, если не захочешь.

— Не хочу, потому и решил уйти с корабля. Трудно, знаете ли, оставаться чистым, ежедневно купаясь в грязи. Ко мне и так прицепились уже кое-какие морские ругательства. Да и как им не прицепиться, когда один только старший помощник по двадцать раз на дню называет меня знаете как?

— Знаю, можешь не повторять.

— Ну вот! Надо же мне что-нибудь отвечать!

— Совсем необязательно.

— А тогда вообще житья не дадут. Будто не знаете?

— Хорошо, Чарли. Что ты намерен делать?

Черные глаза юнги радостно вспыхивают:

— Пусть его светлость граф Кальвистан возьмет меня с собой!

— Вон оно что! — смеюсь я. — Заприметил ты, значит, пассажира-то?

— Да как же его не заприметить? При нем даже капитан на нас не орет, а старший помощник вообще помалкивает. Я со слугой графским поговорил, с Кайдаром — ничего малый, носа не задирает. Он сказывает, его светлость граф грубости не терпит, и никогда не дозволяет людей зазря обижать. Ну, я и подумал: вот бы мне такого хозяина! И решил попроситься к нему в услужение.

— Боюсь, не до тебя будет графу. Дело у него срочное, спешит он очень.

— А я все-таки попрошусь. Багажу у графа много, а слуга всего один; тяжело ему будет. А носильщики в Алигоне нахальные, дорого берут…

«Почему бы и нет? — размышляю я про себя. — Такой парень, как Чарли, Кальвистану очень бы пригодился…»

— Что же, попробуй. Только мой тебе совет: расскажи графу честно, почему хочешь уйти с корабля.

Юнга смущенно поводит плечом.

— Да неловко… Скажет — ишь ты, нежный какой, будто красна девица!

— Не скажет. Кайдар говорил правду: граф Кальвистан не терпит грубости. Он все поймет, и так скорее возьмет тебя на службу. А иначе подумает, что ты хочешь наняться из-за денег.

— Да?.. — Чарли задумывается. — И правда… Ну, спасибо, я так и сделаю!

— Давай. Удачи тебе.

Юнга исчезает, радостный и окрыленный.

Ну что ж, это уже что-то. Теперь у Кальвистана будет еще одна брадован душа. Вот и славно — а там посмотрим, как это все обыграть. Я беру остывшую чашку чая и тут же ставлю обратно на столик: мне приходит в голову поговорить с человеком, ради встречи с которым я, собственно, и стараюсь задержать молодого графа в Алигоне. Это Элли — девушка, которую полюбит Кальвистан.

Элли садится напротив и тихо улыбается мне. Ее образ готов и отточен, но пока еще не ступил на страницы повести, и это придает ей некую «нерожденность»: Элли не совершила еще ни одного поступка, не произнесла ни слова, не начала жить.

Я молча любуюсь девушкой. Нет, она не убийственная красавица; если бы мне пришла вдруг охота написать любовный роман-пустышку, тогда, разумеется, пришлось бы наделить героиню огромными изумрудными глазами, роскошными волосами, бархатной кожей и всем остальным, чего не бывает в природе — вернее, бывает, но крайне редко собирается вместе в одном человеке. Но я не пишу пустышек, и поэтому у Элли обычная, несколько хрупкая, внешность. Настолько обычная, что всякий, кто знакомится с этой девушкой, через какое-то время ловит себя на мысли: «Да что же в ней такого особенного?..» А особенное есть: в каждом слове, в каждой улыбке, в каждом взгляде «неогромных», но милых и чистых глаз. Элли ведет себя естественно и просто, никогда не кокетничает, не пытается вызвать к себе интерес и сама не может понять, почему людей тянет к ней, как магнитом. В отличие от нее, я знаю, в чем секрет… но никому не скажу: пусть читатель доискивается сам, шагая по страницам книги.

— Здравствуй, Элли, хорошая моя девочка, — с улыбкой говорю я. — Скажи мне…

Но злосчастный телефон опять выдает заливистую трель. «Удушу», — думаю я и, схватив трубку, сжимаю ее с такой силой, словно и правда хочу удушить.

— Аля?.. — говорит расстроенный Машкин голос, такой жалкий, что у меня сразу же пропадает вся воинственность.

— Машка, ты? Ты что, плачешь?

— Да нет…

— Я же слышу! Что случилось?

— Тошно мне, Аль… Может, зайдешь?

— Конечно, могу придти, если хочешь — ты только скажи, что стряслось?

— Да ничего такого… А тошно, опостылело всё… Ничего не могу с собой поделать.

— Сейчас приду, ставь давай чайник.

Машка живет совсем рядом, всего в десяти минутах ходьбы. Я накидываю пальто, оборачиваюсь — и вижу Элли, и Кальвистана, и Шэнка, и Чарли. Они молча и вопросительно смотрят на меня — не укоризненно, нет: они понимают, что Машкино горе сейчас важнее наших с ними дел. Но не уходят. Они хотят помочь.

— Идите, идите, — говорю я. — Чем вы тут поможете?

— Но, может быть… — осторожно пытается возразить Кальвистан, — может быть, мы все же могли бы…

— Да, — вступается Шэнк. — Вы нам только скажите, в чем дело.

— Спасибо, ребята, но ничего не выйдет. Что вы знаете о нашем мире?

— Вы говорили, что он аналогичен нашему, — напоминает мне Кальвистан.

Я надеваю ботинки и заматываюсь шарфом.

— Аналогичен, но не идентичен. Вы не представляете, что у нас тут творится.

— Я думаю, примерно то же самое, что и у нас, — не сдается Кальвистан. — Разве что ваши научные достижения накладывают кое-какие особенности.

— «Кое-какие особенности»?! — вспыхиваю я. — Хорошо, граф, я вам про них расскажу. Вы спрашивали, почему стало страшно жить в эпоху прогресса. Слушайте. Люди возгордились своими знаниями и стали в невиданных доселе количествах и масштабах отвергать того, кого вы называете Владыкой Небес, а мы — Богом. Следуя какой-то извращенной логике, люди умудрились увидеть в своих технических достижениях аргументы против существования Творца — будто изобретенный ими объектив не является примитивной и грубой копией куда более тонкого устройства под названием «глаз», давным-давно запатентованного куда более талантливым Изобретателем! Человечество решило, что у него развязаны руки, и вот результат: мир не видал таких войн, такого оружия, такой крови и таких массовых убийств, какие принес наш век; цинизм и разврат сделались нормой; вступление в официальный брак стало странным капризом, исключением из правил; проблема ненужной беременности решается просто, быстро и совершенно законно — убийства нерожденных детей у нас официально разрешены и происходят регулярно… Ну как? Достаточно, или рассказать вам еще?

Они смотрят на меня широко распахнутыми глазами. Я не боюсь говорить им такие вещи — они не впитают их и не развратятся: вернувшись в свой мир, они забудут всё, что услышали здесь.

— И у нас… тоже будет… такое? — тихо спрашивает Элли.

Я молчу.

Элли робко настаивает:

— Будет?..

— Не знаю. Могу сказать лишь одно: если и будет, то не скоро.

— Не допускайте такого в нашем мире, — просит Кальвистан.

— Это не ко мне, граф, — грустно усмехаюсь я. — Не путайте меня с Владыкой Небес: я не могу изменить установленных Им законов и принципов, ни в своем мире, ни в вашем. Я всего лишь шариковая… то есть перо, перо для письма; я описываю людей и события — и только.

Они подавленно молчат.

— Всё, идите, — говорю я, натягивая перчатки. — Вы теперь видите, что не сумеете помочь моей подруге. Я и сама еще не знаю, как буду ей помогать, что говорить и как доказывать, что жизнь, хоть и бывает подчас несладкой, все-таки не совсем пропащая штука.

— А вы… подарите ей нас, — предлагает вдруг Элли.

От неожиданности я останавливась на пороге.

— Что?..

— Подарите ей нас, — повторяет девушка. — И мы, как сумеем, расскажем ей о жизни и о Владыке Небес. Разве не для этого вы пишете свою книгу?

Вот это да. Они, оказывается, знают меня не хуже, чем я — их, и прекрасно понимают свое назначение…

— Но книга еще не закончена, — неуверенно возражаю я. — Я никому не показываю незавершенных работ… Да и Машке едва ли понравится такой жанр, вряд ли она сумеет в нем разобраться: в лучшем случае прочитает, как занимательные приключения, в худшем — скажет, что давно выросла из романтического возраста…

— А вы все же попробуйте, — мягко убеждает Кальвистан. — Ведь вы сами говорили, что умный читатель всегда если и не поймет, то почувствует, что хотел вложить в книгу автор.

— Возможно, я ошибалась, и пример тому — Толкиен, которого запоем читает множество неглупых людей и, тем не менее, видит в его книгах лишь увлекательный сюжет, приправленный небезынтересной философией — и очень мало кому приходит в голову, что через все это профессор пытался рассказать о Боге. Впрочем, ладно: признаюсь, вы меня отчасти убедили, и я возьму с собой книгу.

Через десять минут мы сидим с Машкой на ее маленькой кухоньке. Перед нами на столе остывает чай; бледная и зареванная Машка говорит, а я слушаю.

— Ты извини, Аль, что я тебя дернула. Я, наверное, дура просто. Все люди живут, у всех проблемы, и похуже моих… Да у меня и проблем-то, собственно, нет особых: работа, дом — обычная суета. Как у всех. Чего мне, спрашивается, надо? А поверишь— иногда просто выть хочется, так опостылело всё, так надоело, таким кажется бессмысленным… и безнадежным… И рассказать ведь никому не могу, никто не понимает. Сашка говорит — да брось ты, все нормально, ну выпей винишка, в конце концов. А я боюсь: так ведь и привыкнуть недолго. Сама не пойму, что со мной такое творится… Может, я ненормальная?

Я знаю, что должна ей сказать: «Нормальная ты, даже нормальнее многих других: ведь другие, если копнуть, тоже не знают, зачем живут, а прикидываются, что все в порядке, обманывают себя и других. И поверь мне, иногда тоже срываются и хотят выть — только не рассказывают об этом. А вся штука в том, что человек устроен определенным образом — вот как машина, которая работает на бензине: заливай ты в нее воду или дорогое шампанское — толку не будет. Нужен бензин, и ничем ты его не заменишь; так уж устроена машина. Вот и человек: ну не может он жить без Бога, как бы ни старался и чем бы себя не обманывал. Все равно будет в нем эта пустота, и не заполнишь ее ничем другим — ни вином, ни друзьями, ни любимой работой, ни семьей и детьми…»

Вот что надо сказать. Но я не скажу: Машка не будет слушать, сразу закроется, и между нами вырастет стена. Именно поэтому я и пишу свои книги: с очень многими людьми говорить о Боге невероятно сложно. Многие внутренне дергаются, как от удара током, едва услышав это слово, и сразу сжимаются, прячутся в скорлупу.

Я говорю Машке только первую часть: что она вовсе не ненормальная, и что такие срывы бывают у всех, кто не перешел на животное существование — поел-попил-поспал. Она улыбается сквозь еще не высохшие слезы:

— Думаешь? Ну хорошо, что хоть я не одна такая психопатка…

— Я тебе почитать кой-чего принесла, — говорю я. — Хочешь?

— Ой, давай! — брадовано кивает Машка. — А то я с этой работой уже сто лет ничего не читала, только журналы разные.

Я достаю из сумки распечатку книги.

— Вот, держи. Здесь, правда, только первая часть.

Машка берет непрошитую пачку листов, смотрит на название и на фамилию автора, пытается припомнить:

— Я, кажется, что-то такое слышала… Но не читала. Из Интернета распечатано?

— Нет… — Я не хочу врать, но и признаваться тоже не хочу. — Девчонка одна дала.

— Да явно из Интернета. Хорошая вещь?

— По-моему, ничего.

— Ладно, проверим. На сколько даешь?

— Бери пока на неделю, а там будет видно…

Но Машка звонит мне уже через день и возбужденно кричит в телефон:

— Алька, слушай, где продолжение?! У тебя? Нет? Как достанешь — я на очереди, ладно? Я оторваться не могла! Слушай, я только сейчас поняла, какая я была дура, что перестала читать!..

Она говорит еще что-то, но я уже почти не слышу. Недостающие сюжетные звенья вдруг ясно выстраиваются у меня в голове, и вся повесть складывается вместе, как мозаика.

Кальвистан, Элли, Чарли и Шэнк стоят рядом со мной, и наши лица одинаково сияют от счастья.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Все права защищены. Copyright © 2004 - 2006 гг. СКАЗОЧНИКИ.ru